Если на корабле нет крыс, значит, он утонул.
Итак, вернемся к нашим баранам (наш препод по информатике завещал Марине помнить, что корни этого выражения растут не откуда-нибудь, а из полюбившегося ему произведения «Гаргантюа и Пантагрюэль»). И хоть мне далеко до Рабле, продолжим-ка там, где остановились, и посмотрим, что же случится дальше.
К шестому эпизоду наши жужелицы сталкиваются с тремя неприятными проблемами:
1) Во-первых, Петр Михайлович, как выясняет Зои в конце прошлой серии, намылил лыжи и собирается свалить с милого, гостеприимного Дуара в поисках лучшей доли.
2) Во-вторых, уже свалили в поисках этой доли Сарен и Мирала, тем самым зело огорчив Саймона и опечалив Игнатиуса.
3) В-третьих, Фортран открыл Нерис свой страшный секрет, и теперь, когда после недавних бурь воцарился в «Улье» долгожданный покой, он вынужден столкнуться с последствиями своей рискованной откровенности.
Недолго думая, я решила взять эти три арки и растянуть их на ближайшие две серии (адмирал, впрочем, будет отсутствовать дольше), чтобы уже написанный эпизод про Фортрана не стоял обособленно. На это, признаться, вдохновляет меня просмотр «Вавилона 5» и White Collar, серии которых не смотрятся раздробленно, а складываются в пазл; всё-таки горизонтальная модель повествования почти всегда удачнее, чем вертикальная, как в «Стар Треке»…
читать дальшеНачинается 6-я серия с довольно абстрактной перестрелки, призванной демонстрировать, как Игнатиус, Нерис и Фортран втроем берут платину на карте типа «Реактор». Они, впрочем, не просто укрываются и перекатываются: как становится ясно из разговора, жужелицы помогают сотрудникам топливного завода пережить рейдерский захват и дать отпор налетчикам (слабозащищенный объект показался бандитам лакомым кусочком: цены на топливо в условиях дефицита растут, а дефицит неминуем — ведь в первую очередь должны обеспечиваться военные корабли!). Большой смысловой нагрузки это не несет, всё исключительно ради переломного момента: Нерис в критической ситуации предлагает воспользоваться известной мультиплеерной фичей и запереть супостатов в реакторе, чтобы потом расплавить их; Фортран со знанием дела возражает — мол, раз они не умеют обращаться с НЁХ, то лучше оставить ее в покое, а то реакция выйдет из-под контроля и расплавит заодно их самих… Он приводит несколько аргументов, исходя из своих скромных познаний о топливном производстве, Игнатиус принимает его сторону, и тут Нерис взрывается: почему он, опытный командир, вообще слушает того, кто последние полгода врал им даже о том, что из себя представляет? Ведь Фортран вовсе не подкованный сотрудник ГОР. Фортран — никто, Фортран — обманщик, и его присутствие здесь — лишь результат глупого совпадения, помноженного на непрекращающуюся ложь; свидетельство того, что в войну даже выверенная система дает сбой.
А я знаю, говорит Игнатиус, and I’m totally okay with it.
Короткой, но крайне оживленной перепалке подводит итог следующий обмен репликами:
Игнатиус. Если еще раз заикнешься на эту тему — обратно на Сур’Кеш отправишься ты, не Фортран. Мне плевать, есть его имя в базе ГОР или нет. Знаешь, почему я тебя и Квиб-Квиб не терплю? Вы — не командные игроки.
Нерис. Тут не игра. Я солдат, и я…
Игнатиус. Много ты думаешь о себе. Сейчас каждый, кто берет в руки оружие, солдат.
В общем, он неделикатно велит Нерис засунуть свое недовольство куда подальше. Работу они заканчивают с крайне кислыми лицами, но зритель этого уже не видит — о том, что ситуация с заводом разрешилась благополучно, он узнает из следующей сцены, где фокус смещается на Зои. Она отвечает на входящий звонок, даже не включая на омнитуле экран. Игнатиус просит доложить Петру Михайловичу, что задание выполнено. Как оказывается, весть запоздала: адмирал уже покинул «Вавилон», и мелкие сражения на обочине обжитого пространства его не интересуют.
Что, так и ушел, ни слова не сказав? Ни с кем не попрощавшись?
Срочный приказ, объясняет Зои, невесело усмехаясь. А что он должен сказать? Что никогда не работал со столь слаженным отрядом, каким «Улей» всегда был и всегда будет?
Вот уж точно.
Далее действие перемещается на кухню. Оказывается, что за главного временно (а того гляди, и навсегда) остается Шеймус наш Харпер, о чем он и объявляет собравшимся, кокетливо поправляя шарфик, намотанный поверх модного горнолыжного костюма. Пользуясь случаем, Ди выходит из своей «тюрьмы» — гауптвахты; Саймон, напоминая слона в посудной лавке, заваривает для Ферро ворох каких-то разноцветных лепестков; Нерис поочередно открывает дверцы шкафчиков в надежде перекусить… Фортран возникает было на пороге кухни, но быстро ретируется, когда видит ее, и попытка идущего за ним следом Игнатиуса наставить саларианца на путь истинный обречена на провал: храбрый оперативник уворачивается от отеческого похлопывания по плечу и исчезает во тьме коридора.
«Что это вы не поделили?» — интересуется Ферро у Нерис.
«Да ничего особенного, — отвечает Игнатиус уклончиво, — просто у некоторых саларианцев языки такие быстрые, что никак не удержать их за зубами».
Ферро просит не обижать Фортранчика. «Ах, не обижать?» — возмущается Нерис. И, преисполненная праведного гнева, рассказывает всем правду. К ее удивлению, присутствующие реагируют довольно спокойно и не чувствуют трагедии: какая разница, каким ветром кого сюда занесло? Не такая уж это привилегия — служить в «Улье». Мы здесь как крысы на тонущем корабле, мудро вворачивает Шеймус. И самые умные представители крысиного народца уже дали деру.
Нерис в ярости уходит.
Саймон не понимает, почему она так переживает и винит Фортрана во всех грехах: вот ему, например, безразлично служил тот в STG или нет. А это потому, говорит Ди, что тебе все равно, о нем ты не особенно заботишься. Лучше подумай — к вопросу о сбежавших крысах — о своем лучшем друге, который врал тебе; о сестре, которая не была честна с тобой…
Мирала, сообщает насупившийся Саймон, оставила прощальную записку. Мол, прости, любимый брат, но некоторые просто не рождены для войны, поэтому я поищу счастья в другом месте, а может, вернуть домой. И если Сарен по доброте душевной взялся ей помочь после минувших драматических событий, так это лишний раз доказывает, что он — турианец больших нравственных достоинств.
Ах, ну да. И не только нравственных, видимо: ведь спала же с ним твоя сестра, говорит Ди.
Жестокие слова эти больно ранят Саймона в оба его сердца, он пылко всё отрицает, отказывается верить — и в то, что Мирала не так уж невинна, и в то, что всю эту авантюру с «Цербером» ввязалась не по наивности, а умышленно; да и быть не может, чтобы его друг! чтобы его Сарен!..
Но в конце концов это, пускай и с большой неохотой, подтверждает даже Ферро.
«Ну вот он вернется — я сам спрошу!» — заявляет Саймон.
«Я бы на твоем месте не рассчитывал», — меланхолично возражает Игнатиус. Не вернется твой друг.
Меж тем маменька Саймона не получила от любимой дочурки письмо в назначенный срок и, весьма встревоженная этим фактом, решила позвонить пасынку. Их недолгий диалог заканчивается тем, что матриарх высказывает множество нелестных суждений: как ни крути, Саймон — единственный неродной ребенок в семье, да и вины его в произошедшем немало — и моральную поддержку сестре не оказал, и позаботиться о ней не смог, и разыскивать не бросился. Думаю, когда Мирала по доброй воле решила исчезнуть, он наверняка почувствовал облегчение, потому что события, имевшие место в финале прошлого сезона, породили в нем много кроганской злости, которая потом дополнилась чувством вины.
Как ни странно, ни любовь к классической литературе, ни общая эрудиция до сих пор не помогли ему уяснить: люди не делятся исключительно на хороших и плохих. Саймон простодушен до наивности: плохие — это «Цербер», это преступные группировки, террористы, наемники, а хорошие — это он, его семья, друзья и коллеги. Умудренный опытом Игнатиус знает, что нет ни черного, ни белого; он переживает из-за того, что не уследил за Сареном, но способен его понять, а осудить себя… У Саймона же поступок сестры — реальность вдруг перестает соответствовать его представлениям, надо же! — вызывает внутренний разлом, который впоследствии усугубляется исчезновением задушевного друга. Нет, члены кроганского кранта так не поступают.
Вот отец мой, заявляет Саймон в последующем разговоре с Ферро, сражался на Тучанке до последнего — и покинул ее лишь тогда, когда все члены его клана были убиты; только так и должен поступать настоящий воин. Со своими сослуживцами обращаться — как с товарищами, братьями, сестрами (чего не сделала Мирала, умолчав о «Цербере»); отступать — лишь в том случае, если потеряна всякая надежда на победу (вопреки чему повел себя Сарен). Ну и наконец, как они оба могли внезапно пропасть, оставив его практически в одиночестве? Почему он даже не догадывался, что происходит?
Ферро говорит, что ему пора перестать быть ребенком.
Как мы помним, Мирала и Сарен дали деру на шаттле, приписанному к местной тюрьме: ведь количество способов, которыми можно убраться с Дуара куда подальше, легко пересчитать по пальцам. Поэтому Саймон, пошевелив своими туговатыми шестеренками, отправляется бить челом в чертоги Сары Каттерфельд, чтобы она помогла ему выяснить — кто из нее подчиненных помог совершить вышеупомянутой парочке дерзновенный побег. Сара, впрочем, не горит желанием помочь: лишние проблемы никому не нужны, и нечего тут обвинять ее солдат в помощи дезертирам. С другой стороны, нет нужды расстраиваться, милый маленький кроган! Все равно будущее отряда «Улей» писано вилами на воде, и кто обвинит в смертных грехах турианца и азари, если даже сам адмирал Михайлович предпочел с тонущего корабля — опять эта метафора — перебраться в местечко посуше и потеплее?
О’кей, отвечает Саймон. И идет разбираться лично.
В процессе разбирательства он с истинно кроганской хваткой, столь нетипичной для рафинированного мальчика из хорошей семьи — вежливого мальчика, доброго мальчика, — так зажимает в углу одного из местных охранников, что грозит переломать ему кости, и при виде этой картины наконец являет себя тот самый пилот. Мол, отстань от нас, вот тебе и пункт назначения, и даже номер дока, где я высадил твоих дружков, только проваливай и не круши головы.
Здесь я подумала о том, что в этой серии частенько урывками показывают Петра Михайловича, в таких черно-белых коротких фрагментах, перемежающихся с основным повествованием.
Вот он поправляет новенький чистый мундир после тех самых слов Зои: «А что он должен сказать? Что никогда не работал со столь слаженным отрядом, каким «Улей» всегда был и всегда будет?..»
Вот адмирал Хакетт просит его рассказать некой комиссии вышестоящих лиц о том, как работалось в «Улье», что представляли из себя свои бывшие подчиненные. Может, стоит вообще прикрыть этот проект и поставить крест на благих начинаниях?
И Петр Михайлович отвечает.
Какими они были, говорите?
Разобщенными, будто бы подытоживает он события в реакторе. Вспыльчивыми (сцена в кухне). Агрессивными (Саймон едва не ломает кости тюремщику). Недисциплинированными (Ферро сообщает Шеймусу, что они собираются временно отчалить вне зависимости от того, дадут им увольнительную или нет). Чокнутыми (Шеймус, сооружая из пресловутого шарфа тюрбан — на улице ветер, внутри сквозняки, уши мерзнут… — так вот, Шеймус говорит, что он своим королевским дозволением разрешает им с Саймоном уехать, ибо его величеству до лампочки). Не слышащими друг друга (Игнатиус на спарринге заезжает Чатке в скулу, заявляя, что в ситуации с Сареном виноваты они оба; преподобный Барейл молча наблюдает за ними, сложив на груди руки).
Саймон готовит шаттл к отлету, Ферро говорит — мол, подожди немного, я позвала с нами Фортрана, чтобы он немного развеялся вдали от Нерис; и когда кораблик поднимается в небо, эти трое снова заводят разговор о насущном. Саймон уже не думает никого выгораживать и оправдывать — он, напротив, довольно насуплен и невежлив, потому что переносит на бедного саларианца, кормившего их ложью о работе в STG, свои чувства к Сарену, обманувшему доверие на нескольких фронтах сразу. Я не понимаю, хмурится Саймон, как можно было всех бросить? Смотаться с Дуара, ни слова никому не сказав, хотя мы все — верные товарищи, братья по оружию? Вот ты, Фортран, разве не скучал бы по членам «Улья», если бы тебе пришлось его покинуть?
Да как-то нет ничего такого, о чем стоило бы скучать, безрадостно отвечает Фортран.
В качестве подтверждения его слов показывают Ди и Виту. За окном снова снег. Вита пытается поговорить о войне между гетами и кварианцами, о том, когда вернется (и вернется ли) Двести девятый; на пороге появляется Зои и тут же, извинившись за вмешательство в их разговор, намеревается уйти, но Ди, не переставая сосредоточенно набирать текст на виртуальной клавиатуре своего омнитула, останавливает ее: не о чем здесь говорить, нечему тут мешать.
…одинокими, заключает Петр Михайлович.
«Рекомендуете ли вы ввиду этих сложностей расформировать отряд?»
(«Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа». Вот и Петр Михайлович — не дает. Пока.)
На этом моменте, погружающем сценаристов и зрителей в пучины печали, действие перемещается с Дуара на ту космическую станцию, куда вышеупомянутый пилот несколько серий назад доставил Сарена и Миралу. Я долго думала о том, что эта станция представляет, и решила: пунктом назначения стал бывший военный аванпост, возведенный во время кроганских восстаний. Он находится на орбите планеты, которая до столкновения с кроганами служила колонией саларианцев. Но кроганы пришли и всё испортили: практически вытеснив из этого мира его хозяев, они к моменту изобретения генофага изменили и без того не самую гостеприимную среду до неузнаваемости. Когда восстаниям был положен конец, кроганов не стали прогонять с завоеванной территории, потому что для остальных она в ее нынешнем виде стала неинтересна. А вот турианский аванпост на орбите остался.
Постепенно он потерял военное значение. Оставшаяся горстка кроганов жила здесь довольно мирно: подхватив оставшееся от саларианцев производство, они продолжили добывать из местных растений полезные ништяки, годившиеся на продажу, — ну, всякое сырье для лекарств и синтезированной крови, скажем. Такие вот лапушки. Аванпост превратился в подобие межзвездного рынка, здесь торгуют, в том числе из-под полы, медицинскими препаратами, лицензированными и не очень, а попутно — наркотой растительного происхождения. Находится это славное место неподалеку от пространства саларианцев, поэтому сейчас здесь спокойно, и Совет Цитадели легкой рукой превратил станцию в лечебницу, куда отправляют солдат и беженцев с неопасными ранениями.
Вернемся в недавнее прошлое, к тому эпизоду, который должен был мелькнуть в одной из предыдущих серий. Вот Мирала и Сарен вместе выходит из шаттла; и пока она спрашивает у местной служащей, как добраться до ближайшей больницы (после событий «К звездам» у нее болит рука), Сарен исчезает в неизвестном направлении. Его ситуация в разы хуже. Мирала никогда официально не призывалась в вооруженные силы. Ее, конечно, могут призвать к ответственности за шашни с «Цербером», но Сарен-то официально считается дезертиром. Он не может легально устроиться на работу, например.
«Он думает было о наемниках и, возможно, идет было наниматься в какую-нибудь местную группу, — писала мне в аське Стар, — но вспоминает рассказы Чатки, понимает, что придется убивать, рисковать шкурой, все дела — нет, хватит, наелся. И отказывается от этой затей сам, хотя его, кажется, готовы взять в отряд. И вот когда Сарен сидит и думает о своей судьбинушке, к нему подходит какой-то чувак (желательно, турианец) и говорит: "Эй, парень. По-моему, у меня есть для тебя вакансия"».
После этого Сарен оказывается в группе турианцев-мародеров (я подумала, такого рода станция для всякого сброда — пристанище очень удобное, и информации интересной много, и достаться из-под полы нужные штуки легко). След Миралы пока теряется в анналах истории: насколько можно предположить, она пошла в больничку, чтобы получить лечение, но что было дальше — тайна, покрытая мраком.
Расспросив сотрудников дока, Ферро выясняет, что милую азари с сиреневой кожей здесь помнят: она спрашивала дорогу до больницы. Куда делся ее спутник, служащие не знают, но советуют обратиться к представителям местной турианской коммуны — уж если кто и в курсе, то они. Поэтому Ферро и Саймон отправляются расспрашивать завсегдатаев бара при космопорте, а Фортрана просят прогуляться в поисках Миралы. Они назначают время встречи — через два часа у шаттла, а затем разбредаются.
Уф. Теперь самое сложное.
В баре темно и шумно, в воздухе стоят клубы дыма. Ферро берет дело в свои руки и начинает аккуратно расспрашивать о Сарене — ей, привлекательной азари, наверняка расскажут охотнее, чем Саймону, который одним своим видом наводит ужас.
— Зачем ты вообще меня взяла тогда? — жалуется он. — Если вынуждаешь толочься у входа…
Но ситуация разворачивается по-другому, и вот уже некий батарианец пристает к бывшей порноактрисе с непристойными предложениями: зачем ты, мол, так ищешь этого турианца, если мы с тобой можем развлечься прямо здесь и сейчас? Ферро игнорирует грязные намеки, пока они не переходят в не менее грязные действия, а потом начинает скалить зубки: биотической оплеухой прижимает нахала к барной стойке и достает нож из-за голенища. Начинаете свара, тут на помощь приходит Саймон («Вот за этим и взяла!» — кричит ему возлюбленная в пылу драки), и скоро уже никто не помнит, из-за чего сыр-бор. В результате один из посетителей оказывается тяжело ранен, кругом кровища, все присутствующие в ступоре — никто не думал, что в обычной потасовке до такого дойдет. Раздаются крики: «Врача! Врача!»
— Я врач!
Ну понятно, кто тут врач. Тот самый гигант-кроган, который бросился защищать свою подружку.
Жизнь потерпевшего удается спасти, зато поиски Сарена ни к чему не приводят — Ферро и Саймон уходят несолоно хлебавши. На выходе из бара их подстерегает юркий ворча, который говорит, что сам-то он только краем глаза видел этого юношу, которого они ищут (сидел тут такой, глушил стакан за стаканом), но знает людей, способных помочь с розысками, и если милая дама и благородный джентльмен согласятся пройти с ним…
— У меня плохое предчувствие! — громогласно шепчет Саймон на ухо своей милой даме, идя следом за ворча в какие-то закоулки. Он начинает сомневаться в том, что затея была удачная, и думает, не повернуть ли назад. Умудренная Ферро спокойно пожимает плечами: мы, конечно, можем начать с начала, но искать неприятности на свою голову и задницу — лучший способ встретиться с тем, кто их уже нашел, так что…
Неприятности действительно случаются. Стоит им завернуть за угол, как оба получают по дозе нервного парализатора от дружков своего сопровождающего, которые давненько караулили гостей. Саспенс, темный экран, всё такое.
Тем временем Фортран переступает порог приемного покоя больницы. Хотя сюда отправляют лишь тех, чье состояние далеко от тяжелого, народу очень много. На небольшом экране показывают безрадостные новости о том, какая колония пала на этот раз, звучат ободряющие речи о единении перед лицом общего врага, однако никто им не внимает: пациенты перешептываются о чем-то своем, и на их лицах — ни следа надежды. Фортран порывается было спросить о Мирале, но все сотрудники заняты, и некоторое время он вынужден слушать телепередачу. Новости сменяются передачей о подвигах бравых оперативников STG. Медсестричка наконец замечает его, проверяет регистрационные данные, опрашивает коллег — но нет, такой азари здесь не видели. Она дает Фортрану пару адресов других медицинских пунктов, однако и там ничего не удается выяснить — за исключением того, что отголоски войны становятся всё сильнее даже в тех уголках космоса, куда она еще не докатилась, даже на саларианских территориях, где многие и многие поколения не видели никаких вооруженных конфликтов… Не хватало одних только Жнецов — так еще и кварианцы с гетами развязали бойню (все эти новости, которые Фортран слышит, не что иное как намек на грядущие эпизоды, разумеется).
Меж тем Ферро и Саймон приходят в себя. Оба для верности прикованы омнинаручникам к батарее, в комнате царит полутьма. В коридоре раздаются шаги и голоса; слышен тяжелый топот чьих-то лапищ. Уже знакомый нам ворча убеждает своего спутника в том, что нашел самого лучшего исполнителя, какого только можно представить: мол, он не только доктор, но еще и кроган, такое вот парадоксальное и необычайно удачное сочетание. Потеснив плечом охрану по ту сторону двери, в комнату входит кроган-батлмастер (будь он человеком, я бы сказала: с убеленными сединой висками); спокойный и основательный вид его внушает одновременно доверие и ужас, так что мигом отпадают все сомнения в том, кто же здесь главный. Он включает верхний свет и недовольно морщится: мол, а нельзя было пригласить потенциального исполнителя вежливо?
Тут пленников наконец освобождают. Происходит вполне дружелюбное знакомство, в ходе которого малютка Саймон рассказывает, как он дошел до жизни такой и что делает на этой станции. Он все еще не теряет надежды найти Сарена, а ворча, как выясняется, не особенно-то и блефовал. Старший соотечественник Саймона, как без труда припомнит телезритель, уже мелькал в одной из предыдущих серий. Он руководит той самой бандой наемников, куда Сарен чуть было не устроился после бегства из «Улья», и на голубом глазу обещает жужелицам устроить в скором времени встречу с другом.
— Значит, ты доктор? — осведомляется он (назовет его Джарод в честь папани Рекса). — И в самом деле лучше не придумаешь.
Так для какого же дела потребовался исполнитель, подкованный в медицине?
Рассказываю. Генофаг лечить в нашей вселенной некому и нечем: Мордин и Рекс мертвы, коммандер Шепард почил в бозе, а исследования Мэлона погибли втуне. Кроганы, лишенные всякой надежды на выживание, отказываются воевать за будущее Галактики: они понимают, что лишь потратят остаток своих дней на бесплодную попытку отстоять чужое благополучие. Ни они сами, ни их дети не увидят конца Жатвы. Ситуация эта крайне неблагоприятная, потому что без кроганов обитателям Млечного Пути было не под силу справиться даже с рахни, не говоря уж о Жнецах и полчищах хасков.
Саларианцы, понимающие всю тяжесть положения, додумались до той же светлой идеи, какая в МЭ3 озарила далатрессу Линрон. Даже лучше. Честно говоря, не знаю, на что Линрон рассчитывала: ну, сколько времени кроганам потребуется, чтобы почуять подвох? По-моему, уже через пару месяцев стало бы понятно, что Шепард жестоко обвел их вокруг пальца. А ведь война грозит растянуться на годы, на целые десятилетия: протеане, в конце концов, сражались на протяжении целого века.
В общем, затея далатрессы едва ли выдерживает критику. Но, к несчастью, есть саларианцы и поумнее нее. Их правительство связалась с кроганами, как узнает Саймон, чтобы предложить вакцину в обмен на участие в войне. Каждый воин, который пойдет служить в армию, получит персональную дозу лекарства (для себя и для одной конкретной самки). Да, такой вот незамысловатый шантаж: коль хочешь продолжить свой род — будь готов подставляться под пули, защищая Палавен. Сделка была предложена Джароду как генералу в отставке, пользующемуся на родине большим уважением за лидерские и воинские навыки. Всё бы ничего, но честность саларианцев вызывает у него сомнения, поэтому он хочет выкрасть из лаборатории образцы вакцины и всесторонне изучить их. Разумеется, это решение влечет определенные сложности: ведь среди кроганов ученых и врачей кот наплакал, а впутывать другие расы — значит, наживать новые проблемы. Саймон действительно идеальный исполнитель.
Джарод, не оказывая никакого давления, предлагает ему — как кроган крогану! — согласиться и оказать услугу собственному народу. Взамен он обещает свести его с Сареном, как только увидит результаты исследований. В этой затее, как решают Ферро и Саймон, нет ничего предосудительного, поэтому они соглашаются и спешно покидают станцию, торопясь на планету, пока образцы лекарства не переместили куда подальше. Когда Фортран возвращается в доки, в условном месте нет ни его товарищей, ни шаттла. Недолго думая, он принимается искать пилота, согласного доставить его «домой», на Дуар, но хлипкая шлюпка попадает в космическую аномалию и оказывается на планете, речь о которой пойдет в следующей серии.
В конце эпизода звучит, как мы и договаривались, жизнеутверждающий диалог Шеймуса и Зои. Когда Хакетт снова спрашивает Петра Михайловича, не стоит ли прикрыть «Улей» от греха подальше («Рекомендуете ли вы ввиду этих сложностей расформировать отряд?..»), наш славный адмирал с запинкой отвечает: нет.
(Плот-твист на следующую серию: Джарод, как обнаруживает Саймон, был прав, и вакцина оказывается с подвохом. Она действительно увеличивает способность к деторождению, но только у первых двух поколений, чтобы отважные солдаты-кроганы плодились и размножались, не заподозрив обмана, а потом — потом снижает ее до такого уровня, что генофаг покажется легкой неприятностью. С другой стороны, кроганы вымрут и так и так — и бездействуя, и сражаясь, поэтому…
ПОЭТОМУ.
ТАКАЯ ДРАМА.
Продолжение следует.)